Краткая история современной Индии

В предисловии авторы открыто признают, насколько изменилась область исследований с тех пор, как они, будучи аспирантами конца 1950-х – начала 1960-х годов, "открыли" для себя Индию. Современная историография меньше опирается на категоричные утверждения и больше — на инклюзивное повествование: историки учитывают не только женщин, меньшинства и обездоленных, но и альтернативные истории, сформированные местным опытом и самобытными космологиями. Авторы приводят любопытный пример историка Пола Гриноу: переписчики колониальной эпохи были обязаны фиксировать даты рождения людей, но население не отмечало дни рождения — поэтому переписчики помогали вспомнить дату, перечисляя национальные события, например коронацию короля Георга V.

Первая глава открывается конкретным мысленным экспериментом: воображаемый путешественник во времени "попадает" в Дели эпохи Моголов в 1707 году. Он поражается великолепию дворца Шаха-Джахана (правил в 1627–1658) на берегу реки, а затем узнаёт о смерти его сына Аурангзеба (правил в 1658–1707) далеко на Деккане. Если путешественник заглянет на век назад, к смерти Акбара (правил в 1556–1605), он увидит институты, сделавшие империю намного сильнее Османской и Сефевидской держав — около 1700 года население империи Великих Моголов составляло примерно 100 миллионов человек, впятеро больше, чем у османов, и в двадцать раз больше, чем у Сефевидов.

Но если тот же путешественник "переместится" в 1803 год, картина окажется противоположной: вместо устойчивой империи — регион соперничающих региональных держав, а могольский император, низведённый до символического правителя, зажат в окрестностях Дели — и именно в этот момент подчиняется небольшой европейской торговой компании с центром в богатом Бенгале, Британской Ост-Индской компании. Авторы оспаривают традиционную модель объяснения этого резкого перелома — то, что историк Дэвид Арнольд назвал "ориенталистской триадой": сперва древняя Индия создаёт великую цивилизацию, затем приход мусульманских правителей приносит упадок (при этом особенно преувеличивается "нетерпимость" Аурангзеба), а на третьем этапе приходит просвещённое британское колониальное правление. По мнению авторов, эта трёхступенчатая схема жива не только в старых британских источниках, но и в антиколониальной националистической историографии, и даже в современной индуистской националистической идеологии (об этом — в 9-й главе).

Основная часть главы посвящена основанию Делийского султаната (1206–1526). Авторы приводят определение историка Питера Харди, называвшего султанов "мнимыми полицейскими", сотрудничавшими с "мнимыми юристами" — подчёркивая, что власть этих правителей опиралась на военно-административные способности, а не на религиозный авторитет. После основания в 1206 году Кутб-ад-Дином Айбаком мамлюкской династии персидский язык более шестисот лет оставался языком правящей элиты региона — эти династии не только принесли новшества в государственное управление, правовые и литературные традиции, но и ввели кавалерийскую тактику, ирригационные технологии (включая знаменитое "персидское колесо") и городские реформы.

Авторы также подчёркивают религиозный и этнический плюрализм эпохи султаната: немусульмане имели статус "зимми", сохраняя собственные законы и обычаи и освобождаясь от военной службы в обмен на подушный налог (джизью); для самих мусульман действовали разные правовые школы в зависимости от региона (ханафитская — в Центральной Азии, маликитская — на юге, благодаря торговым связям с арабами через Индийский океан). Правящая элита также не была этнически однородной — помимо тюрков в неё входили афганцы, персы и переселенцы из дальних земель.

В качестве самого яркого свидетельства этой плюралистичной среды авторы напрямую цитируют мемуары знаменитого марокканского путешественника Ибн Баттуты (ум. 1368/69), служившего кади в Дели XIV века. Описывая первую аудиенцию у султана, он пишет: "Я приблизился к султану, который взял меня за руку и не отпускал, и сказал мне на персидском чрезвычайно любезно: 'Какое благо для нас ваш визит...' Затем он спросил, откуда я, и я ответил: 'Я из страны Магриб'". Эта короткая сцена ярко иллюстрирует главный тезис книги — космополитичный, многонациональный характер двора султаната.

• Конкретный мысленный эксперимент с "путешественником во времени" делает абстрактную историографическую дискуссию доступной
• Регулярное обращение к первоисточникам, включая прямые цитаты из мемуаров Ибн Баттуты XIV века