Страх вчерашнего дня

Роман открывается неожиданным внутренним монологом: рассказчик объявляет себя «сводным братом Иисуса» и тоскует по древним временам, когда люди унимали страхи камнями и плясками, по «ревнивому Богу» и хеттам. Затем резко переходит к настоящему детству: мать забирает его из приюта, и когда в дом женщины, известной в казино как «Рейхан, дочь гор», приходят гости, мальчику дают конфеты «Приятного аппетита» и отправляют на улицу, пока не откроется окно. Это начало — ключ ко всей книге: миф, религиозный образ и бытовое убожество стоят в одной фразе.

Самая сильная и тяжёлая сцена книги — полицейский участок. Друга рассказчика Наджи обвиняют в краже кур у богатой семьи и в чём-то куда более отвратительном, а рассказчика забирают для показаний. Полицейский избивает ребёнка в камере с железной дверью, затем тащит мать за волосы и бросает на тротуар — всё это передано голосом Генча: «Я вынужден преувеличивать, спокойно и складно рассказать не могу». Надпись на стене «Будет так, как хочет Аллах!» множится в сигаретном целлофане и превращается в картину поп-арта. Пророчество полицейского «из этого мальчишки вырастет пёс, бродяга» вызывает горькую игру слов рассказчика — «в этих словах хотя бы нет лжи», — задающую ироничный тон романа.

Проза Генча намеренно перебивает сама себя. Рассказчик постоянно обращается к читателю, бросает истории на полуслове, дробит слова на слоги: из «kurtuldum» («я спасся») извлекает «kurt oldum» («я стал волком»), а полицейское «kop-art» («оторву») превращается в «поп-арт». Эта игра порой блестяща — длинные фразы во втором лице в сцене первой поездки на автобусе, где пейзаж за окном смешивается с ожиданием ребёнка, прекрасны, — а порой, честно говоря, утомляет и гасит эмоциональный вес истории.

Семейный портрет — незаконченная мозаика. Мачеха Джахиде расчёсывает рану на ноге, оставленную щипцами её мужа Хамита, у которого было пять жён, называя её «памятью о муже», и каждый вечер высмеивает его анекдотом о «человеке, нашедшем на дороге барана». Старший брат Ахмет на костылях, по прозвищу «Че», учит мальчика стрелять, а потом без всякой причины убивает его любимого кота Малезьялы и спрашивает: «Если бы Бог не хотел, дал бы он скорпионам оружие?» Этот вопрос становится центральным мотивом: одинокий ребёнок, собирающий скорпионов в старой генуэзской церкви и разговаривающий с фреской Иисуса с выколотыми глазами, — самые поэтичные страницы книги.

Глава об учительнице Нильгюн приносит мягкость: называющая рассказчика «Маленьким философом», пишущая стихи и рассказывающая о петербургском восстании, она первой узнаёт тайну его скорпионов. Но Генч быстро пачкает и этот свет: грязные уличные сплетни вонзаются в память ребёнка «как осколки стекла». Охота на птиц с рогаткой вместе с Наджи в заснеженном Трабзоне, скворцы, залетевшие в мечеть, и игра в штурм крепостных стен с криками «Аллах! Аллах!» одновременно смешны и жестоки.

Слабость романа — непрерывная череда насилия: кастрация лошади, сброшенные с моста собаки, заживо съеденный воробей следуют друг за другом, и порой шок перевешивает смысл. И всё же «Страх вчерашнего дня» остаётся одним из самых смелых и оригинальных изображений окраинного детства в турецкой прозе 1990-х.

• Короткие озаглавленные главы, скачки во времени и переходы во второе лицо
• Игра слов и прямые обращения к читателю
• Гротескная смесь мифа, религиозных образов и бытового реализма